Колыма весенне-летняя — это чудо преображения, хрупкое и торжественное, разворачивающееся на бескрайнем полотне лесотундры

Колыма весенне-летняя — это чудо преображения, хрупкое и торжественное, разворачивающееся на бескрайнем полотне лесотундры. Реки, сбросив оковы льда, несут хрустально-прозрачные воды, весело поблескивая на солнце под синим-синим небом. И среди этой пробуждающейся красоты, среди озер, начинающих дышать и распускаются колымские цветы. Вечные символы этой чистой, не тронутой суетой, гармонии.

Мне немало довелось поколесить по Колыме, фотографируя ее пейзажи. Я побывал на многих озерах, чьи воды — то темные, как тайная дума, то бирюзовые, как самоцвет. Сплав по рекам дарил ощущение полета меж берегов, одетых в первый нежно-зеленый пух. Я забирался в горы на всем, что движется: на гулких вертолетах, ухабистых машинах, неутомимых вездеходах, покорных лодках, неторопливых лошадях и, конечно, пешком — чтобы чувствовать каждый камень, каждый дуновение ветра с вершин.

Одно из путешествий навсегда отпечаталось в сердце как одно из самых запоминающихся — поход на озеро Лебединое.

Оно лежит с западной стороны хребта Большой Аннгачак, в то время как знаменитое озеро Джека Лондона сверкает восточным фасадом. Всего восемнадцать километров от устья Пурги до этой жемчужины — узкой, почти трехкилометровой лазури, втиснутой меж гор. Его питает ручей Восьмиозерный, сбегающий вниз каскадом хрустальных водопадов, чей дальний шум — единственная музыка в здешней тишине.

Нас высадил ГАЗ-66 у последней точки, доступной колесам. Дальше — лишь пешком. Около семи километров мы шагали тундре, потом по еще не растаявшей наледи — белоснежной дороге с фантастическими сине-зелеными бортами, будто вырубленными из хрусталя. Комариный звон, первый гимн лету, сопровождал нас, и мы отмахивались от назойливых банд, смеясь.

Мы попали на озеро в середине июня — в ту удивительную пору, когда зима и лето ведут последний, бесшумный диалог. Огромные ледяные поля, как белые острова-призраки, неспешно плавали по зеркальной глади. Сначала их прибило к противоположному берегу, к подножию темнеющих отрогов, где где-то далеко шумел, впадая, Восьмиозерный. Но ветер — капризный хозяин этих мест — менял направление, и тогда массивные льдины, поскрипывая, приближались к нашему берегу, уже залитому полями цветущих рододендронов. Их распустившиеся головки, яркие, как яичные желтки, отражались в темной воде, создавая волшебный, нереальный узор. На озере было тихо, просторно и невероятно хорошо.

Мы нашли уютную пологую площадку, поставили палатки. Нас было пятеро: я, мой московский приятель Димуля, двое коренных колымчан (один из них — художник, впивавшийся в пейзаж жадными глазами) и девушка из Сусумана, чья улыбка казалась здесь таким же природным явлением, как и цветы.

Вечерами и по утрам я настраивал свой широкопленочный фотоаппарат «Мамия», тяжелый и надежный, как скала, и тихо ждал. Ждал особых состояний света, того единственного мгновения, когда мир замирает в совершенстве. В тот вечер хмурые облака укутали горные вершины, и над озером повисла торжественная, почти священная тишина. Казалось, сама природа затаила дыхание в ожидании чуда. Шахматные льдины притихли у дальнего берега, а над их остывающей белизной начал клубиться легкий, стелющийся туман.

И вдруг из-за непробиваемой, казалось бы, пелены туч прорвались косые солнечные лучи. Они ударили в противоположный склон, и он вспыхнул ослепительным, неземным золотом. Этот пожар мгновенно отразился в неподвижной, зеркальной воде, превратив часть озера в расплавленное жидкое золото. Руки сами потянулись к аппарату. Я едва дышал, стараясь установить штатив как можно устойчивее на каменистом берегу, и сделал несколько кадров, запечатлевая это мгновенное чудо. Потом еще долго ждал, надеясь, что загорятся и облака… Но через полчаса свет погас, все вокруг погрузилось в мягкую серую мглу. Я тихо побрел к лагерю, где уже весело плясал костер, пахло дымком и готовился необыкновенно вкусный, согревающий душу чай.

Уже ложась спать и забираясь в теплый спальник, я с улыбкой думал о завтрашнем дне, который обязательно принесет новую магию.

А чудо пришло через два дня. Высоко в синей бездне неба, над изумрудной проседью лесотундры и темной гладью озера, я увидел двух грациозных белоснежных лебедей, величественных и безмятежных, совершавших свой неспешный облет этих диких владений. Их крылья, будто вырезанные из облака, ровно и мощно рассевали воздух. Они были невероятно красивы. Они были воплощением самой этой земли — суровой, чистой, свободной и бесконечно прекрасной в своей первозданной гармонии.