Тридцать первого мая 1889 года, в четвертом часу пополудни, шестнадцатилетний Виктор Хайзер стоял на крыше амбара и смотрел, как его жизнь рассыпается на куски

Тридцать первого мая 1889 года, в четвертом часу пополудни, шестнадцатилетний Виктор Хайзер стоял на крыше амбара и смотрел, как его жизнь рассыпается на куски. За два квартала от него — всего пара сотен метров — к городу приближалась стена из обломков, искореженного металла и мутной воды. Она поднималась на десяток метров, перемалывая всё на своём пути, словно гигантская мясорубка. Виктор вытащил из кармана серебряные карманные часы и взглянул на циферблат. Ему показалось, что эти секунды станут последними в его жизни. Он успел лишь подумать о том, как долго будет длиться его переход из этого мира в следующий.

Через десять минут дом Хайзеров, в котором он родился и вырос, исчез с лица земли, превратившись в щепки, смешанные с грязью. Амбар, на котором он стоял, сорвало с фундамента и понесло по волнам, словно игрушечный кораблик. Виктор каким-то чудом удержался на крыше, перепрыгивал с одного обломка на другой, карабкался, падал, снова цеплялся пальцами за мокрую дранку. Его дом, его соседи, привычный мир — всё это ушло в желто-коричневую пучину. И всё это заняло всего десять минут. Город Джонстаун был затоплен, тысячи людей погибли почти в одночасье. Удивительно, но к этому всё шло достаточно давно.

Предыстория. Город Джонстаун накануне беды. (часть 1/5)

Джонстаун располагался в Пенсильвании, на дне глубокой долины, которую местные жители называли «мешком». Со всех сторон город сжимали Аллеганские горы — крутые, покрытые лесом хребты, которые, словно крепостные стены, запирали долину. Место, где был основан город, казалось идеальным для жизни: здесь сливались две горные реки — Литтл-Конмо и Стоуни-Крик. Чуть ниже по течению они образовывали реку Конмо, которая, пробиваясь через горные ущелья, несла свои воды к Мексиканскому заливу.

Город стоял на почти идеально ровной пойме — широкой, плоской площадке, образованной веками речных наносов. Такая топография идеально подходила для застройки: не нужно было выравнивать холмы или засыпать овраги. Можно было прокладывать улицы, строить фабрики, возводить целые кварталы жилых домов. Но у поймы был один недостаток: она была слишком низкой.

Воды в этих местах были быстры и непредсказуемы. Литтл-Конмо брала начало почти на высоте 700 метров над уровнем моря, у угольного городка Лилли. За восемнадцать миль до Джонстауна она успевала упасть на 350 метров, то есть на каждом километре русло опускалось почти на двадцать метров. Это был настоящий горный поток. Стоуни-Крик была шире и полноводнее, питалась множеством мелких ручьёв. Но и она, как и её сестра-близнец, была быстра и опасна в половодье.

Местные жители знали, что весной реки поднимаются быстро — иногда на 60–90 сантиметров в час. Город привык к весенним паводкам. Вода заливала подвалы, выходила на улицы, иногда сносила хлипкие мостки или заборы. Но Джонстаун был промышленным городом, здесь ценили практичность, а не беспокойство о том, что может случиться, а может и не случиться. Люди смотрели на бурлящие реки и думали: «Переждём, как всегда». Ведь у города было самое настоящее «стальное» сердце.

В 1852 году уроженец Филадельфии Джордж Кинг получил разрешение на создание Cambria Iron Company. Он выбрал Джонстаун не случайно: здесь, в долине, в изобилии были уголь, железная руда и известняк — три главных ингредиента для производства чугуна и стали. Леса на склонах давали древесный уголь и строительный материал, а бурные реки — воду для охлаждения и энергию для первых водяных колёс. Казалось, сама природа создала это место для металлургии.

К 1889 году Cambria Iron Works стала вторым по величине металлургическим заводом в Соединённых Штатах. Завод занимал 24 квадратных километра земли, на которой громоздились доменные печи, мартеновские цеха, прокатные станы. В распоряжении компании было 195 квадратных километров земли — угольные шахты, лесные угодья, железорудные карьеры. Компания проложила более 100 километров подземных железных дорог для транспортировки угля, владела шестьюстами коксовыми печами в соседнем регионе.

Но главным достижением Cambria Iron Works была не столько мощность, сколько инновации. Именно здесь в 1867 году были прокатаны первые в Америке коммерческие стальные рельсы. Именно здесь в 1871 году был запущен первый в стране бессемеровский конвертер — технология, которая позволила производить сталь дёшево и быстро, выдувая воздух через расплавленный чугун и выжигая из него примеси. Как писал историк Дэвид Маккалоу, «эпоху стали в Америке по праву можно считать начавшейся именно там».

Стоимость активов Cambria Iron Works оценивалась в 50 миллионов долларов — огромная сумма по тем временам. Завод давал работу семи тысячам человек, и ещё столько же зависели от него косвенно. Это было промышленное сердце Джонстауна, его главный работодатель, его двигатель.

За этим величием стояли люди. Рабочие Cambria Iron Works трудились по двенадцать часов в день, шесть дней в неделю. Их зарплата составляла около полутора долларов за смену. Большинство были иммигрантами: немцы и валлийцы приехали первыми, позже к ним присоединились ирландцы, а затем, в конце века, поляки, словаки, хорваты и итальянцы. Они жили в невысоких кирпичных домах, снимаемых у компании. Их жизнь была далеко не самой простой, но она была в меру счастливой. Они считали, что покоряют мир. Город обладал удивительным контрастом.

С одной стороны, это был передовой промышленный центр, где техника и новшества входили в быт быстрее, чем во многие другие американские города. Здесь уже работала телефонная сеть — 70 аппаратов соединяли офисы и дома. В домах было электричество и природный газ. В некоторых особняках появились ванные комнаты. Отель «Халберт-хаус» — четырёхэтажный кирпичный монолит, гордость города, — предлагал гостям паровой лифт и центральное отопление.

По Мейн-стрит ходили трамваи, соединявшие центр с окраинами. Джонстаун был живым, шумным, суетливым городом, который, казалось, рос на глазах. За двадцать лет население утроилось, перевалив за тридцать тысяч. В городе были три банка, две ежедневные газеты, библиотека, несколько школ. Однако, никто из вас не хотел бы оказаться в этом городе.

Воздух Джонстауна был тяжёлым и едким. Доменные печи работали круглосуточно, выбрасывая в небо тучи чёрного дыма и копоти. Сажа оседала на стёклах, проникала в лёгкие, въедалась в одежду. Газеты писали о том, что смог иногда бывает таким плотным, что солнце в полдень кажется тусклым пятном. Реки превратились в мутные потоки, отравленные промышленными стоками и шлаком. А горы вокруг города, которые должны были защищать долину от паводков, постепенно теряли свои леса. Древесина нужна была для строительства, для креплений в шахтах, для производства. Склоны обнажались, теряя способность удерживать влагу. Как подсчитали позже инженеры, лес задерживает в почве до 197 тонн воды на гектар.

И люди знали об этом. Они знали, что реки становятся всё мельче и уже, потому что русла засыпают шлаком, чтобы расширить территорию завода. Они знали, что после сильных дождей вода поднимается быстрее, чем раньше. Но они привыкли. Как писал в те дни один из наблюдателей, «поскольку люди могут привыкнуть ко всему, жители Джонстауна мало думали об этой опасности, воспринимая иногда случающиеся наводнения как должное».

Первое наводнение, о котором сохранились записи, случилось в Джонстауне в 1808 году. Тогда вода разрушила небольшую дамбу на Стоуни-Крик. В 1820-х годах долину накрыли «Тыквенные наводнения», когда окрестные фермы, засеянные тыквами, смыло вниз по течению, и тысячи оранжевых шаров катились по улицам города.

В 1847 году прорвало небольшую плотину на Стоуни-Крик. В 1852 году — ещё одну. В 1862 году случилось нечто более серьёзное: прохудилась старая дамба. Вода тогда вымыла огромную пробоину, но повезло: уровень в водохранилище был низким, и наводнение оказалось небольшим. В 1880 году лопнула заводская дамба Cambria Iron Works. В 1885 году снова прорвало дамбу на Стоуни-Крик. И после этого она рвалась почти каждый год вплоть до 1889-го.

Каждый раз жители откачивали воду из подвалов, выскребали грязь, чинили мосты. Каждый раз жизнь возвращалась в привычное русло. Наводнения стали частью местного фольклора. О них говорили с лёгкой иронией, как о неизбежном весеннем неудобстве. Как писал один историк, «наводнение стало признаком сезона, как цветение кизила в горах».

Но в 1889 году кизил ещё не распустился, а дожди уже шли. И шли они с начала весны с пугающей настойчивостью. К концу мая в долине выпало больше ста дождливых дней. Снега в горах было больше обычного, и они таяли медленно, насыщая почву влагой до предела. Реки вышли из берегов раньше, чем обычно и наводнение было несоизмеримо более сильным.

Люди ворчали, перетаскивали вещи на верхние этажи, но не покидали домов. Дамба на Южной развилке? О ней говорили, но вяло, без огонька. Она стояла семнадцать лет, и никто из ныне живущих не помнил, чтобы она прорывалась. А если и прорвётся — так, может, ничего страшного и не случится.

К концу мая 1889 года в Джонстауне накопилось слишком много тревожных знаков. Почва в горах была пропитана водой, как губка. Реки, вместо того чтобы войти в привычное русло после весеннего таяния, продолжали прибывать. Плотина на Южной развилке, которую никто толком не ремонтировал последние десять лет, с трудом сдерживала напор. Но город продолжал жить своей жизнью. Люди ходили на работу, дети играли на улицах, лавочники раскладывали товары.

Возможно, им казалось, что это очередная проверка на прочность. Возможно, они просто устали бояться. Семнадцать лет страха, что плотина может прорваться, — но она не прорывалась.

В тот день, 31 мая, утром многие заметили, что вода поднялась необычно высоко. Но они не видели, что происходит там, наверху, у дамбы. Они не знали, что вода уже переливается через край. Они не слышали, как работают лопатами итальянские рабочие, пытаясь нарастить гребень плотины. Они не видели, как вода размывает земляную насыпь. Они не понимали, что часы, которые отсчитывали их спокойную жизнь, уже подходят к концу.

В тот день, 31 мая, в 15:10 часы остановились. Двадцать миллионов тонн воды, тридцать тысяч человек, миллионы долларов — всё это смешалось в одно мгновение. Начался настоящий водный ад на земле.

Казалось бы, что я вот-вот должен начать историю «обычной» техногенной катастрофы — массовые паводки, прорыв дамбы, ничего необычного. Но нет. В этом деле замешана не только природа и общая халатность, но и группа миллионеров, которые решили сделать себе собственный «рай на земле», который отправил более двух тысяч человек в рай в самом прямом смысле слова.

Но про это собрание миллионеров я расскажу вам в следующей заметке. А также про то, как они, не совсем намеренно, подготовили ужасную смерть для тысяч людей.