Все последние события из жизни вулканологов, сейсмологов
Японцев, Американцев и прочих несчастных, которым повезло родиться, жить
и умереть в зоне сейсмической активности

Стихия

Землетрясение, Извержения вулканов, Ледяной дождь, Лесные пожары, Ливни, Наводнения, Огненный смерч, Паводок, Смерчи (Торнадо), Тайфуны, Тектонический разлом, Ураганы, Цунами, град, ледоход

Вулканы

Авачинский, Асо, Богослов, Везувий, Вениаминова, Иджен, Йеллоустоун, Кампи Флегрей, Карымский, Катла, Килауэа, Мутновский, Невадо-дель-Руис, Питон-де-ла-Фурнез, Сабанкая, Толбачик, Турриальба, Фуэго, Хурикес, Этна

Тайфуны

Тайфун Нору

Наводнения

Наводнение в Приморье

Районы вулканической активности

Вулканы Камчатки, Вулканы Мексики, Курилы

Грязевые вулканы и гейзеры

Локбатан

Природа

Вулканы, Изменение климата, Красота природы

Наука

Археология, Вулканология

Наша планета

Живая природа, Спасение животных

Ураганы

Тайфун Мэттью, Ураган Ирма, Ураган Харви, ураган Мария

Районы сейсмической активности

Землетрясение в Италии, Землетрясение в Китае, Землетрясение в Турции

Солнечная система

Венера, Марс, Меркурий, Планета Земля, Плутон, Сатурн, Юпитер

Космос

экзопланеты

Астрономические события

Лунное затмение, Метеориты, Противостояние Марса, Суперлуние

Антропогенные факторы

Климатическое оружие

Землетрясения

Прогноз землетрясений

2018-10-11 19:48

Дышать нечем: Как я снимала кино в Антарктиде

Интервью: Александра Савина

В апреле состоялась премьера документального фильма «Озеро Восток. Хребет безумия». В нём рассказывается о подледниковом антарктическом озере Восток и о том, как полярникам удалось проникнуть в него. Озеро считается уникальным, много лет оно было изолировано от атмосферы Земли. Возможно, в нём есть жизнь, и биологические организмы в нём могли эволюционировать по другим законам.

Режиссёр Екатерина Ерёменко работала над фильмом в общей сложности восемнадцать лет и для съёмок отправилась на российскую антарктическую станцию «Восток», где больше месяца была единственной женщиной в мужском коллективе. Мы поговорили с Екатериной о том, как проходили съёмки в экстремальных условиях, о жизни полярников и о том, что ей дал этот опыт.

Трейлер фильма «Озеро Восток.
Хребет безумия»

Я училась в физико-математической школе и на механико-математическом факультете МГУ — окончила его с красным дипломом. Я начала было аспирантуру, но после семейной трагедии (мама погибла в автокатастрофе) взяла академический отпуск. Одновременно с этим меня пригласили работать моделью — я была очень высокая и худенькая. Я подумала: «Почему нет? Попробую пару месяцев, а потом вернусь в университет». Но меня затянуло, стало получаться, и я почти семь лет профессионально этим занималась: работала с западными агентствами, снималась для лучших журналов — Vogue, Harper’s Bazaar, выходила на подиумы. По завершении карьеры многие модели хотят стать фотографами или редакторами журналов. Я же мечтала стать режиссёром — тогда это звучало так же странно, как если бы я заявила, что собралась в космос. Тем не менее я поступила во ВГИК, меня взял на свой курс Марлен Хуциев; он специально набирал тех, у кого уже есть высшее образование.

Параллельно с учёбой я работала телеведущей. Это была прекрасная программа «Времечко»: у нас была полная свобода действий и я очень благодарна людям, которые делали её со мной. Некоторые репортажи потом выросли в большие фильмы, как, например, мой дебют «Русская канарейка». Работа во «Времечке» заключалась в том, чтобы видеть истории там, где другие их не видят, находить драматургию в том, что происходит вокруг. Однажды нас пригласили на конкурс канареечного пения — ничего особенного. Но, когда я туда приехала, я увидела, что в зале сидели одни мужчины, женщин не было. Теноры канареек тоже только самцы, самки не поют. Мне стало интересно, что происходит в семьях мужчин-канароводов, — так возникла идея фильма. Он стал моим пропуском в индустрию. ВГИК — это прекрасная школа, но она, к сожалению, далека от практики. Поначалу я почти всё снимала на Западе.

Тогда же мне на глаза попались материалы об озере Восток. Я стала встречаться с героями, которые имели к нему отношение — в том числе с замечательным полярником Зотиковым, который первым догадался о существовании озера, с биологом Абузовым. Я счастлива, что спустя восемнадцать лет мечта снять об этом кино стала реальностью и проект удалось довести до кинотеатра — порой казалось, что этого никогда не случится. Я начала заниматься озером в 1999 году. Когда я работала на телевидении, использовала своё служебное положение: предлагала тему редакторам, мне давали оператора и мы снимали репортажи. Ни один кадр этих давних съёмок в фильм не вошел. Потом был период, когда я несколько раз ездила в Санкт-Петербург, знакомилась с людьми, которые занимаются этой темой, кое-что из этого в фильм вошло. А уже после мы подружились с оператором Павлом Костомаровым, который несколько раз ездил со мной снимать возвращение полярников из Антарктиды.

Когда я начала заниматься фильмом, бурение было прекращено, потому что мировое сообщество боялось, что российская экспедиция может загрязнить озеро (озеро Восток — уникальная экосистема, изолированная от остального мира четырёхкилометровым слоем льда. — Прим. ред.). Тогда я думала, что фильм будет очень политическим, что в нём будет рассказано об этих переговорах. Потом бурение возобновили. В какой-то момент (я тогда уже довольно долго работала режиссёром) на конференции я свела вместе главного редактора документального кино Первого канала, представителя Discovery channel и немецкого редактора. При мне они чуть ли не ударили по рукам и были готовы делать фильм — но проблема в том, что природу нельзя контролировать. Все хотели проникнуть в озеро, но никто не знал, когда это станет возможным — каким бы ни было финансирование, какие бы начальники тебе ни приказывали. Проникновение всё время откладывали — всё это время я терпеливо собирала материал и знакомилась с героями.

Когда вышел мой первый фильм, были дискуссии: должен ли режиссёр-документалист вмешиваться, если на твоих глазах кого-то убивают? Или он должен быть как муха на стене? Для меня это вообще не вопрос

Наконец, когда полярники были близки к цели, я купила камеры, дала их сотрудникам и договорилась, что они сами будут снимать. В первый год ничего выдающегося не произошло, но на следующий нам повезло: случилось первое проникновение в озеро. Полярники потом рассказывали, что использовали эти видеоматериалы для своих расчётов. Когда мы ехали в экспедицию, мы не были уверены, что снимем второе проникновение — могло ничего не случиться. Но по крайней мере у нас уже было что-то, что мы могли показать. Были и смешные случаи — например, мне посоветовали дать камеру одному полярнику-видеолюбителю, который снимает хорошие фильмы. Когда я приехала забрать материалы, мне сказали, что его потеряли — забыли в Кейптауне.

Думаю, что образование ВГИКа (я сразу стала делать документальные фильмы, хотя училась на игровом кино) дало мне уверенность в том, что не страшно направлять процесс, вмешиваться в ситуацию. В «Озере Восток» есть фрагменты, где видно серьёзное режиссёрское влияние. На премьере была девушка, которая была в Антарктиде, но не на «Востоке». Она сказала: «Как здорово, у вас была лекция на корабле — у нас такого не было». Такие вещи я организовывала сама. Когда вышел мой первый фильм, были дискуссии: должен ли режиссёр-документалист вмешиваться, если на твоих глазах кого-то убивают? Или он должен быть как муха на стене, снимать жизнь как она есть, методом наблюдения? Для меня это вообще не вопрос. Я имею дело с живыми людьми, но вмешиваться в ситуацию и делать то, что тебе нужно, — это не табу.

Мне очень интересно искать новые форматы в фильмах об учёных. Мне интересны сами люди: то, как мы сейчас живём, то, что у нас есть, появилось благодаря их труду. Проблема в том, что жанр научного кино такой старый, что документалисты уже давно снимают стандартные фильмы: вот показаны стандартные интервью, а вот учёный, который вещает истину как оракул. Такие фильмы имеют право на существование, но от них сильно устали. Я стараюсь мыслить новаторски — например, сейчас я сняла «Шёпоты теории струн». Меня попросили сделать кино о конференции. Как можно снять фильм о конференции, на которой большинству непонятно ни слова? Я придумала такой подход: учёные во время выступления спикеров шёпотом рассказывали мне, что на самом деле происходит.

В «Озере Восток» я не просто рассказываю о том, что происходило в Антарктиде. Для того чтобы придать истории глубину и в то же время аккуратно отнестись к работе учёных, не преувеличивать ожидания, я ввела вторую линию — о неснятой голливудской экранизации «Хребтов безумия» Лавкрафта; в книге говорится о путешествии в Антарктиду. Хотя писатель умер в тридцатых годах прошлого века, Лавкрафт невероятным образом предсказал какие-то вещи, которые произошли гораздо позже — в том числе то, что случилось на станции «Восток».

Дышать нечем:   Как я снимала кино  в Антарктиде. Изображение № 1.

Традиционно российская экспедиция отправляется в Антарктиду на судне «Академик Фёдоров». Это фантастическое судно с огромной историей. Я была на нём ещё до того, как начала делать фильм, с мужем и детьми — чтобы просто зайти на это судно, увидеть, в каких условиях там живут люди. Мы летели до Кейптауна и ждали там судно, из-за аварии мы пробыли там несколько дней. На судне мы дошли до Антарктиды, в какой-то момент удирали от айсберга, потому что была опасная ледовая обстановка. С нами везли три вертолёта и самолёт — оказывается, его потом собирают по частям.

Сначала мы подошли к станции «Молодёжная» — когда началась перестройка, её заморозили. Потом шли к станции «Прогресс», одной из самых современных — она поддерживает станцию «Восток». От «Прогресса» мы долетели на самолёте до «Востока». Вся поездка заняла около трёх месяцев. Там очень сложная логистика: невозможно уехать раньше времени. Нас забросили на станцию в декабре, а вернулись мы в конце января. Я не была уверена, что мы выдержим — никто не давал гарантий.

Я слышала много историй о том, что люди не могли акклиматизироваться и их приходилось эвакуировать. Я читала, что станция «Восток» — одна из самых сложных, но думала, что люди преувеличивают. Оказалось, нет: там действительно очень трудно находиться из-за высокогорья. Поначалу у меня стучали зубы, поднималась температура, раскалывалась голова. Учёный Владимир Липенков, который ездит на эту станцию на сезонные работы с конца семидесятых, рассказал мне, что тоже плохо чувствовал себя первые недели. Я читала, что высокогорье и нехватка кислорода могут влиять на психику: начинается депрессия, тяжёлое эмоциональное состояние. 

Очень плохо мне было, может быть, сутки, но адаптировалась легко — я много занимаюсь спортом. На «Востоке» есть закон: когда ты прилетаешь, ты не должен даже относить свои вещи на станцию — люди, которые там уже живут, тебе помогут. Когда я прилетела, то сразу пошла знакомиться с людьми — полярник Володя Зубков тогда посоветовал мне не напрягаться и не зря: первые два часа я чувствовала себя нормально, а потом меня накрыло. Тебе настолько плохо, что ты не можешь заставить себя открыть ящик. У некоторых людей такое состояние длится два или три дня. Потом нехватка кислорода проявляется просто в одышке — тебе всё время не хватает воздуха. Во время нашего путешествия, недели через две после приезда, я попыталась немного побегать, медленно, трусцой, но тут же почувствовала, что не стоит — там действительно стоит себя беречь.

Экстремальные условия, конечно, меняют процесс съёмок. Когда я отсматривала материал, думала: «Как же так, почему мы так сняли?» С другой стороны, понимая, в каких условиях мы снимали, я не могу никого упрекать, потому что всем было плохо

Станцию нужно всё время поддерживать в рабочем состоянии. Для этого требуется одиннадцать или двенадцать человек, у каждого есть своя профессия. Эти люди сменяются раз в год: их привозят и увозят в декабре. Некоторые зимовщики остаются ещё и на сезон и проводят там больше года. Сезонные работы длятся, как ездили мы: на станцию приезжают в декабре и уезжают в начале февраля — чуть больше месяца. Как правило, учёные со своими программами приезжают на сезонные работы, а на зимовку не остаются: они редко могут себе позволить отнять год у науки и поехать в Антарктиду, им нужна связь с миром. Но некоторые учёные и буровики также бывают на зимовке — правда, нечасто.

Я была совершенно не готова к тому, что вся станция находится под снегом. Люди живут в норах, на станцию ты идёшь по снежному туннелю. В комнате, где мы жили, не было окон, она как подводная лодка. Для меня это тоже было шоком. Есть и бытовые сложности. На станции один туалет, нет душа — есть баня, которую делают раз в неделю. Я несколько раз в неделю ходила мыться водой из ковшика. Но условия оказались лучше, чем я думала. Половину моего чемодана занимали влажные салфетки, но оказалось, что они не нужны. Правда, одежду, в которой я была на буровой, пришлось выкинуть, потому что там всё пахнет керосином — и этот запах невозможно отстирать.

У полярников множество удивительных историй. Например, начальник станции Туркеев рассказывал, что они должны были размораживать станцию: когда она год стоит без людей, её очень сложно снова приводить в рабочее состояние. Они просчитались с топливом и должны были месяц выживать без тепла: экономили энергию и на час в день включали маленький дизель, чтобы готовить еду. Ждали декабря, чтобы приехала новая смена с топливом. У полярников есть поговорка: «Люди здоровы, техника исправна» — здесь вообще не принято жаловаться.

Дышать нечем:   Как я снимала кино  в Антарктиде. Изображение № 2.

Когда люди едут на зимовку, они собираются учить языки и заниматься другими делами. Во время сезона все работают с утра до вечера: это единственное время, когда более-менее тепло и можно что-то сделать. Я взяла с собой книги, но, конечно, не было возможности их открывать: мы либо спали без сил, либо работали. Изоляция ощущается очень сильно. Сейчас на станции появился интернет, но очень слабый, к единственному компьютеру всё время очередь.

Если с человеком что-то случается, даже во время сезона его сложно эвакуировать. На станцию летят три самолёта: нас специально везли на втором, чтобы была возможность увезти нас обратно, если мы не акклиматизируемся. Я не хотела хвастаться проектом раньше времени, потому что не знала, сколько мы сможем продержаться. Экстремальные условия, конечно, меняют процесс съёмок. Когда я отсматривала материал, думала: «Как же так, почему мы так сняли?» С другой стороны, понимая, в каких условиях мы снимали, я не могу никого упрекать, потому что всем было плохо. Что касается техники, то главная работа касалась подготовки: нужно было продумать, что мы с собой берём — с одной стороны, мы должны экономить место, с другой — мы понимали, что нам никто не поможет, и если мы что-то забудем, то забудем совсем.

Я была единственной женщиной на станции. Это тоже накладывало определённые психологические ограничения. У полярников даже есть закон: женщин на станции быть не должно. Но я не могу делать свою работу без них, мне нужно с ними общаться. Тем не менее, мне кажется, они относились ко мне с уважением. В конце концов всё получилось, хотя не всегда было всё гладко.

Когда мы снимали второе проникновение в озеро, я решила, что хочу визуально «подтянуть» сцену. В фильме можно увидеть, что у полярников очень старая техника, чуть ли не пятидесятых годов, старые стены, никто не обращает внимания на эстетику. Но кино — визуальное искусство, и я хотела, чтобы было что-то особенное. Мы с оператором по-своему готовились к проникновению: я взяла простыню, сшила из неё занавес, какие-то вещи мы даже покрасили, прибрались. Мы пытались за счёт света сделать ситуацию более особенной. Очень часто буровики говорили мне, что из-за кино я могу им помешать — это тоже было такое противостояние: если свет будет слишком ярким, это может не соответствовать технике безопасности. Мне нужно было находить компромисс: ни в коем случае не вести себя как избалованная кинематографистка и не мешать им во время съёмок.

У полярников даже есть закон: женщин на станции быть не должно. Но я не могу делать свою работу без них, мне нужно с ними общаться. Тем не менее, мне кажется, они относились ко мне с уважением

Температура была около минус тридцати градусов. Рядом со станцией ярко светит солнце, нет темноты. Когда мы возвращались с «Востока» на «Прогресс», самое сильное впечатление на меня произвела не температура, а то, что вечерело — я поняла, что совершенно отвыкла от этого состояния. На «Востоке» можно выйти на воздух в полночь, и будет светить яркое солнце. Ещё сильное впечатление на меня произвёл визит на самую старую российскую станцию в Антарктиде — позднее её использовали под кинохранилище. Когда мы пришли на эту станцию, увидели полки с бобинами с советскими фильмами — здесь целая история. Многих фильмов, может быть, уже нет и в помине, а там они есть и сохраняются — и при такой температуре будут храниться, наверное, вечно.

Сейчас основные работы на «Востоке», к сожалению, прекратили. Станцию держат, там есть зимовщики, но в этом году туда отправили очень маленький отряд — всего восемь человек. В том объёме, в котором это было раньше, когда на «Восток» приезжало тридцать пять человек, этого, к сожалению, пока нет. Для меня это драма: здесь целая школа, и если сейчас прервётся связь поколений, восстановить это снова будет практически невозможно. Останавливать такие проекты — это преступление, хоть это и очень жёсткое слово. Думаю, всё дело в финансировании. У нас пять станций, «Восток» — одна из них, но 40 % финансирования идёт на неё, потому что она находится не на берегу, туда сложно всё доставлять, и она стоит дороже других, береговых станций.

Мне было очень важно довести этот проект до конца — несмотря на все сложности с финансированием, производством, продюсерами, прокатом, это удалось. Очень надеюсь, что фильм увидит кто-то, кто может помочь этому проекту и российской антарктической экспедиции.

Фотографии: пресс-служба киностудии им. М. Горького


Источник: www.wonderzine.com